# _2015_05_28_08_08_18_958

convertfileonline.com

ГЛАВА 10.

КРАСНОЕ


- Эй, парень! Тебе чего надо?

Артем посмотрел на того, кто спрашивал: малиновая звезда плавала в

мути. Пожал плечами.

У арок косились усталые древки с увядшими красными знаменами.

Арочные своды были чуть по человеческий рост обрезаны повешенными

табличками: «Красная линия. Государственная граница».

- Иди давай. Хорош пялиться.

Офицер не спускал глаз с его рук. Красноармейцы за его спиной ждали

команды.

Чего мне надо, спросил себя Артем.

Нельзя ему ни в коем случае: поднять руки и шагнуть вперед. Нельзя ему:

идти за этим несчастным Умбахом туда, где Петру Сергеевичу сейчас будут

кишки на палку накручивать. Нельзя признаться, что радист-‐диверсант,

которого искали – не Умбах, а вот он, Артем. Потому что его, Артема не пустят

к Умбаху все равно, а Артемовы кишки зато будут следующими.

Тогда что?

Тогда забыть про Умбаха, про слышанное им или не слышанное в

туберкулезном московском эфире, про Гомера забыть, который там где-‐то, на

Пушкинской, ждет его в петле, про Дитмара с его заданьицем, про людей,

которые вот сидят за его спиной сейчас и любуются этой дрянью, и которых

будут скоро резать в штыковой, попрощаться с малиновой звездочкой и

пойти гуляючи к Новокузнецкой. А за его спиной пускай творится что угодно

– на спине глаз нету.

А что там, на Новокузнецкой?

Ничего.

То же, что и на ВДНХ.

Пустота. Духота. Грибы. Такая жизнь, которую Артему положено тащить,

не переча, пока не сдохнет. Сделать круг, вернуться к Ане. Когда-‐нибудь, по

чужим мертвым документам.

Документы чужие, а жизнь своя будет – своя, Артемова, прежняя – черная,

перекрученная и сухая, как сгоревшая спичка. Хочет он такую жизнь? Может

он ее?

Ольга Айзенгберг сняла лиф. Прожектора, без рук Петра Сергеевича

осиротелые, выцеливали ее неумело – слишком резко, слепя, отбрасывая на

стены яркую черноту по Ольгиному контуру.

Труба играла слишком быстро, слишком тонко, тошнотворно, закручивала

кишки, и под нее бился, крутился бешено женский силуэт на шесте, как на кол

насаженный.

- Оглох? Вали давай!

А ведь Артем, пока Умбаха искал, пока шел сюда вместе с Гомером, забыл

ненадолго, как это: когда идти некуда. Старик дал ему что-‐то. Направление

хотя бы. Прости, дед.

Как тебя спасти? Сделать, как черт велит? Помочь ему резню устроить? И

что, неужели тебя отпустят тогда? Не отпустят, дедуль.

Вот ведь выбор: что ни берешь, одна безнадега.

- А ну, обыщите этого!

Ноги сами сделали шаг назад. Ноги еще не решили ничего.

В зале заоборачивались, зашикали.

Кто-‐то отдыхающий, в железнодорожной форме – зацепился за Артема. Не

Артема ли он на самом деле томительно ждал, скучно наблюдая за актриской,

извивающейся на колу?

Если в другую сторону пойдешь, вперед, обратно не вернешься, знали

ноги. Телу было рано умирать. А душе обратно в ту старую жизнь не моглось.

Не хочу от нее детей, понял Артем. Понял просто и насовсем.

Что там, на ВДНХ? Там ничего. Там все, чем Артем не стал. И все, чем он

лучше сдохнет, чем станет.

Умом заставил себя поднять руки – одна поползла чуть быстрей. Пот шел

по вискам, затекал щелочью в глаза, щипал. Плыла в нем малиновая звезда.

Может, тебя не убили еще, Петр Сергеевич? А? Я ведь к тебе через

полметро шел. Пришел вот. И теперь отсюда мне дальше некуда. Давай, тебя

не убили?

- Имею информацию.

- Что ты там бормочешь?!

Артем чувствовал паучий взгляд из зала на себе – кожей. Поэтому

повторил так же глухо:

- Имею важную информацию. О готовящейся диверсии. Со стороны

Рейха. Хочу переговорить. С офицером. Госбезопасности.

- Не слышу!

Артем утер пот и сделал шаг вперед.


*

*

*

Переход на Охотный ряд был длинный, нескончаемый, словно специально

Артему тут построенный, чтобы он успел за этот переход передумать.

Снаружи у Красной линии граница была тонкая: ограждение переносное и

пара снулых бойцов. Зато изнутри, где чужим не видно, шли укрепления в три

полосы. Мешки, колючая проволока, пулеметы. Стволы у них в стену глядели,

не внутрь и не наружу: не знали еще, с какой стороны будет наступать враг.

Краской по трафарету был обозначен на стенах сдвоенный профиль:

толстощекие и лысеющие нахмуренные люди, страшно похожие, будто сбитая

чеканка на медали; один другого не то прикрывает, не то заслоняет. Братья

Москвины, знал Артем. Тот, что на первом плане – Максим. Нынешний генсек.

Тот, которого Максимом припечатали – прежний, скончавшийся.

С каждым шагом от Театральной порочную изломанную трубу Большого

становилось слышно все хуже; потому что с обратной стороны, от Проспекта

Маркса, громче и громче неслось по переходу – прямо в лоб – бравурное,

маршевое, бодрое, многоголосое – производимое целым духовым оркестром.

Оркестровый марш сшибался с томливой трубой уже там, где у перехода

только начиналась вторая треть – и выбивал ее назад, в Театр.

Освещено было скверно, бедно: вдоль колючки только ров из света, а

дальше сумрака налито, как киселя. До следующей колючки. Живых людей им

по пути не встретилось, только смурная солдатня. Артем рвался вперед, хотел

уже определиться с судьбой, а конвоиры не собирались спешить, у них с

судьбой все было глухо.

Еле дотерпел до Проспекта Маркса – Охотного ряда. До самого последнего

кордона, который выглядел так же, как и первый: хлипко, дунешь посильней –

снесет. Остального от него видно не было, лестницей прятало, и поэтому

казалось, что никому тут, на Красной линии, Театральная не сдалась.

А оркестр был самый настоящий – и стоял прямо на входе, у границы, и изо

всех сил дудел, звенел, барабанил. От него против воли хотелось расправить

плечи; и уж, конечно, никакая труба и никакие другие театральные звуки

сквозь него пройти не могли.

Станция – уютная, домашняя, маленькая, как все первые станции метро,

была наполнена народом одного цвета. Тут не грязно было, и вода с потолка

не текла, и лампы горели; все пристойно, одним словом.

Но: в те секунды, когда оркестр замолкал на секунду, чтобы переменить

один марш на другой, делался слышен второй голос станции. Непривычный:

вместо гомона, который людям положен, на Охотном ряду стояло шуршание.

Шуршали, озираясь, в витых очередях, где у каждого на ладони был записан

номер, шуршали в подворотнях арок – за столиками, выполняя какую-‐то

Артему непонятную волокиту, шуршали бабы и шуршали дети. И вдруг – пока

барабаны и литавры переводили дух – станции переставало хватать света и

чистоты. А потом оркестровый конвейер запускался снова, и выезжающее с

него веселье снова подменяло станцию. Лампочки загорались ярче, губы у

прохожих натягивались, а мрамор принимался блестеть.

Для настроения еще были лозунги – тоже трафаретные, печатные:

«Перечеркнем Красной линией нищету, безграмотность, капитализм!», «Нет –

ограблению бедноты! Да – всеобщему равенству!», «Их олигархи жрут грибы

наших детей!», «Каждому – полную норму!» и «Ленин, Сталин, Москвин,

Москвин». Лысый Ленин с усатым Сталиным были повешены на стену в

золотых рамах в торце станции. Рядом стоял караул из бледных мальчишек в

красных тряпочках на шее, лежали цветы: пластмассовые.

Артема, подконвойного, местные как будто и не замечали: у всех, мимо

кого он шагал, как-‐то находились дела поинтересней; ни с одним он не смог

встретиться глазами. Но стоило разминуться, как загривок начинало жечь –

эти рассеянные взгляды тут же пучками собирались из их любопытных

стекляшек.

Он шагал и договаривался с Петром Сергеевичем о том, чтобы тот еще

чуть-‐чуть не умирал и не уезжал никуда, чтобы дотерпел до Артема. Времени

всего прошло – час, шансы были.

КГБ сидел с изнанки станции: под полом, по которому топтались

одноцветные граждане, имелся еще один этаж, низенький и никому не

известный, и вход туда тоже был такой, как будто это шкаф – швабры с

ведрами приткнуть куда-‐нибудь.

Но внутри – привычно все, как везде, как во всем мире – коридор масляно

выкрашенный, по пояс зеленым, дальше белым, штукатурка от влаги буреет и

пузырится, лампочки вечные болтаются, и вереница комнат.

Конвоир одну отпер, пхнул в нее Артема.

- Мне срочно! Срочное донесение!

- Донесения в армии, – подмигнули ему. – А сюда с доносами.

Пролязгали по ушам, по голым нервам засовом снаружи.

Посмотрел на соседей: женщина с тушевыми глазами и с вытравленной в

желтое челкой, остальное в комочек на затылке собрано, и угрюмый

малорослый мужик с белыми бровями и ресницами, остриженный как попало.

Шкура у него была дубленая и загорелая, как у алкоголиков.

Умбаха в камере не было.

- Присаживайся, – сказала женщина. – В ногах правды нет.

Мужик сморкнулся.

Артем примерился к скамье и остался стоять, как будто от этого быстрее

его бы приняли, выслушали и согласились отпустить радиста на все четыре

стороны.

- Тоже думаешь, сейчас вот сразу разберутся, да? – вздохнула женщина. –

Мы-‐то третий день тут вот так. И хорошо, может. Они тут разбираются

так… Что лучше б и не разбирались.

- Помолчи, – простонал мужик. – Хоть сейчас бы ты помолчи.

- Сюда дядьку передо мной не приводили? – спросил Артем у нее. – С

усами такого? – он руками показал, как бессильно свисали у Умбаха усы.

- Не было. И без усов не было. Одни кукуем. Друг друга вон грызем.

Мужик отвернулся к стене и с ненавистью заковырял ее ногтем.

- А ты что натворил-‐то?

- Ничего не творил. Дядьку вытащить надо.

- А дядька что сделал?

Артем посмотрел на ее телесные колготки, все в шрамах заштопанных, на

ее руки – синяя кровь течет под кожей совсем близко, распирает. Глаза из-‐за

черной каймы сперва кажутся большими и страстными, как в последний раз, а

на самом деле – нет, обычные. Улыбка морщинистая. Морщины усталые.

- Дядька тоже ничего. Мы с Театральной вообще. Жили и жили себе.

- И как вам там, на Театральной? Хреново, небось? – она посочувствовала.

- Нормально.

- А нам тут говорят, вы друг друга доели почти уже. Врут, что ли?

- Юлька! Ну ты не дура? – окликнул ее мужик.

- Мы-‐то тут хорошо живем, – вспомнила Юлька. – Нам-‐то так, в принципе,

и насрать, что у вас там, – она подумала, посомневалась. – За грибами-‐то

подолгу стоите?

- Как – стоим?

- Ну вот в конец очереди встал. Каким номером будешь?

- Какая очередь? Деньги есть – купил.

- То есть – деньги? Купоны, что ли?

- У нас тут, – вмешался мужик, – не нужны деньги никакие. У нас кто

работает, тот и ест. А не как у вас на вашей Театральной. У нас трудовой

человек под защитой.

- Ладно, – сказал Артем.

- Жрите сами ваши деньги, – добавил мужик.

- Ну что ты, Андрюш, напал на него? – заступилась Юлька.

- Подсадили мурло какое-‐то, а ты ему и титьки еще покажи! – Андрюша

харкнул под себя, но как бы и в Артема.

- А то вдруг тебе титьки мои занадобились, – улыбнулась она мужику.

- Я не провокатор, – сообщил сам себе Артем.

- Я вообще ничего не хочу знать, – сказал Андрюша. – Это все не мое дело.

Помолчали.

Артем прислонился ухом к двери. Было тихо.

Посмотрел на часы. Что там Дитмар? Верит ему еще? И сколько еще

согласится верить?

- Вообще, что ль, очередей нет за грибами? – спросила Юлька. – А сколько

в одни руки дают?

- На сколько денег хватит. Патронов, – на всякий случай объяснил Артем.

- Дела! – восхищенно сказала Юлька. – А если вдвоем прийти?

- Что?

- Тогда обоим дадут, сколько хватит?

- Ну да.

- Зажрались, бляди, – сказал Андрюша. – Ты думаешь, они чьи грибы

жрут? Наши с тобой! У нас дети с голоду пухнут, а эти жируют!

- И ничего не пухнут! – испугалась Юлька. – У нас и детей-‐то нет.

- Я конфигурально. Образно, то есть, я.

Он уставился на Артема с тоской и чувством только что совершенной

непоправимой ошибки; заливаясь багровым.

- Он не говорил такого, – попросила Юля Артема. – Хорошо?

Артем пожал плечами. Кивнул.

- За собой последи! – рявкнул Андрюша жене. – Манда! Не балаболила

бы, были бы дома. А то тебя Ефимовы ничему не научили!

- Ефимовы-‐то ведь молчали, Андрюш, – прошептала та. – Их так взяли.

Ни словечка никогда от них против… Против.

- Значит, было за что! Было, значит! – шепотом же крикнул он. – Как это

– вот так, ни с того, ни с сего людей возьмут и… – он схаркнул. – И всю

семью.

- Что – всю семью? – спросил Артем.

- А ничего! Что надо!

- Да я только что сказала-‐то? Что грибов не хватит на этот год. Что

неурожай в совхозе, из-‐за хвори… Из-‐за гнили белой. Голодать будем.

Ну это же так все! Я ведь это не из головы взяла! А они: клевета… Эта…

Пропаганда…

- Кому сказала-‐то? Дура ты пиздливая! Дементьевой Светке сказала! Ты

про Дементьевых не знаешь, что ли?

- У Дементьевых Дашка в консервном цеху стоит, она будто сама не

понимает!

- Стоит и помалкивает, значит! Людей не за такое берут! Васильеву за

что? Что «Господи, помилуй» перекрестилась! А Игоря вон из сто пятой

за что забрали? На перекуре болтал, что на Черкизовскую люди пришли

снаружи.

- Из какой снаружи? И что?

- Не из Москвы. Поверху откуда-‐то. Из другого, типа, города. И без химзы

пришли якобы. Ну и что тут такого? В этом-‐то что? И ясно, что байка.

Типа, всех этих иногородних до единого враз замели и тем же днем… –

он чиркнул пальцем по горлу.

- Не показывай на себе! – испугалась Юлька.

- Байка, ну? Дурь ведь! Америкосы, га-‐андоны, все начисто нам снесли,

это и дите малое знает, что одна Москва стоит. Какой еще город! А

Игорька Зуева на следующий день выдернули. Юдин там слушал, а

Юдин тоже… Пнем надо быть, чтобы при Юдине…

- Из какого города? – Артем подобрался. – Из какого города пришли? Эти,

на Черкизовской?

- Ага, – сказал ему Андрюша. – Щас я тебе.

Артем оторвался от двери, шагнул к мужику, наклонился к нему.

- Но он ведь говорил? Говорил же? Игорь этот?

- И договорился.

- Скажи! Скажи, важно!

- Ты донос на дядьку своего еще не сдал! Куда столько загребаешь? –

недобро усмехнулся Андрюша.

- Идиота ты кусок! Скажи просто! Откуда?! – Артем взял мужика за ворот,

накрутил материю на кулаки, прижал к стене.

- Отстань от него! Отстань! – тонко сказала Юлька. – Он ничего, ничего

он не знает! Охрана! Люди!

- Хрень это все.

- А если нет?!

- И что? И что, если нет?!

- Да все! Да тогда можно отсюда валить! Из этого метро!

Андрюша, приоторванный от пола, помотал головой. Скривил харю.

- Было б им так хорошо там, лезли бы они к нам?

Артем набрал духу – спорить – и не нашелся.

- Поставь меня. Поставь, где стоял, гнида, – сказал Андрюша.

Артем поставил. Отвернулся, ушел назад к двери.

Хотел упереться в нее лбом – а она раскрылась.

- С Театральной который. На выход!

- Зря, – сказал Артем Андрюше.

- Вот и спросишь у них сам, – харкнул тот.


*

*

*


- Вот, товарищ майор. Это который в диверсии.

- А браслеты? Пускай в браслетиках.

Щелкнули наручниками.

- Вот это, когда сами сознаются… Всегда надо в браслетах, – объяснил

Артему товарищ майор, встречая на пороге. – Зови меня Глеб Иваныч. А

ты кто?

А Артем уже знал, что это Глеб Иваныч. Голос его хриплый и низкий знал.

И ботинки шнурованные.

- Колесников Федор.

Как в паспорте, который ему Дитмар выдал.

- Ну докладывай, Федор.

Глеб Иваныч был кряжистый, крепкий; мясной породы. Лобастая башка

лысела, толстые губы румянились. Он был с Артема ростом – не очень, значит,

высок; но шире вдвое, а здоровей – вчетверо. Гимнастерка на нем не

сходилась, ворот был бычьей шее узок, и в брюках бугрилось.

Сам Глеб Иваныч сел за стол, Артема оставил торчать.

- Вы не того взяли.

- Какого не того? – насторожился майор.

- Умбаха. На Театральной. Он не виноват ни в чем. Перепутали.

- А кого нужно было брать?

- Другого.

- А. Ага. И ты его пришел выручать?

Майор сразу заскучал.

- Он не диверсант никакой. Он инженер из театра, – сообщил Артем.

- Ну а признался, что диверсант.

- Так ведь… Наговорил он. Он наговорил на себя.

- Это уж его беда. У нас все подписано.

И что дальше?

Комната была просторная, но простая до строгости. На полу линолеум

свертывается, в углу сейф серым кубом, стол разве вот богатый, трофейный –

и сдвоенный профиль на стене. Все.

А нет, не все.

Что-‐то тикало еще. Артем оглянулся: сзади, над входом – висели часы.

Недавно только им виденные – совсем в другом месте. Простые часы:

стекляшка в синей пластмассе. На циферблате щит изображен, и в него

воткнутый меч, и еще буквы в строчку – все заглавные, через дефис. «ВЧК-‐

НКВД-‐МГБ-‐КГБ». Было без десяти минут десять.

- Спешишь куда, Федор? – спросил его майор. Ухмыльнулся. –

Опаздываешь?

- Часы интересные.

- Часы что надо. И я вижу на этих часах, что меня ждут дела. У тебя все,

Федор? Я бы с тобой попозже продолжил.

- Мне с ним надо переговорить.

- А вот этого никак не получится сделать. Он тебе кем приходится?

Родственник? Или коллега?

- В чем он признался? Он не диверсант. Он на Рейхе и не был никогда. Это

не его вы искали. Другого.

- Нет, Федор. Мы искали его. Петр Сергеича. И Рейх тут ни при чем. Вот, –

майор помахал какой-‐то жирной бумажкой. – Ориентировка. Из

центрального аппарата. Центральный аппарат ошибаться не может.

Значит, это не за ним, не за Артемом, приходили? Умбах сам виноват?

- У тебя все? – Глеб Иваныч поднялся. – А то у меня на десять назначено.

Он нагнулся к сейфу, поколдовал, скрипнул заслонкой; и вытащил черно-‐

серый тусклый от царапин револьвер.

Тут Артем вспомнил, что именно у майора назначено.

- И что… Что теперь с ним будет, с Петром Сергеевичем? – спросил он

пересохшим горлом.

- К высшей мере, – приговорил майор. – Ладно, Федор. Дождись завтра.

Завтра с тобой будем еще разговаривать. Чувствую, разговор у нас

некороткий выйдет. Что-‐то ты хочешь мне сказать, а мнешься. Надо

тебя расшевелить как-‐то, а со временем сегодня, как назло, туго. Дела.

Он пошарил там же, в сейфе, достал из коробки пригоршню медных

болванчиков, рассыпал их по столу. Выкинул у револьвера барабан, стал

фаршировать его тупоголовой смертью. Один, два, три, четыре, пять, шесть,

семь. И еще осталось.

- Его нельзя стрелять! – крикнул Артем. – Умбаха!

- Почему?

- У него сведения… Он радист. И он знает что-‐то…

- Все, что он знает, знаем и мы, – успокоил его майор. – От нас секретов

быть не может. Все. Иди, проспись. Тут меня… люди ждут.

Глеб Иваныч почесал, погладил себя по напряженному гульфику,

потянулся сладко.

- Да вы представления не имеете! У него информация! Ценная… Он… –

Артем укусил себя за губу, в последний раз взвесил. – Он выживших

нашел! Связался! С другими! Понимаете? С другими выжившими! Не в

Москве! – он заглянул майору в его широкое ровное лицо.

Ничего там не изменилось и не подвинулось.

- Херня какая.

Потом улыбка по губам тенью прошла. Глеб Иваныч рукой поправил

волосы. Вид у него был мечтательный. Ждал он, ждал вечера, ждал десяти

часов, и ждал того, что будет после – назначенного свидания с красивой своей

сучкой в балетной пачке. Вот об этом ему хотелось думать.

Артем вскинул скованные руки.

- А если есть еще какие-‐то места, где можно жить? Если мы не должны,

не обязаны тут в метро… До конца… А? И он – он! – может это знать!

Майор взвесил в руке револьвер, зажмурил глаз, поглядел на стол через

мушку.

- Вот качество, – задумчиво произнес он. – Из него, наверное, сто лет

назад еще расстреливали. А все равно… Надежней нагана машинки нет.

Особенно для этого дела. Не заклинит, не перегреется.

- Ты что, не слушаешь меня?! – взбеленился Артем. – Или ты знаешь что-‐

то?!

- Ладно, хватит. Конвой!

- Нет, не хватит! Если ты его расстреляешь сейчас, мы никогда, ничего…

Никогда!

- Конвой, бля! – рявкнул майор двери.

- Никогда! Он – единственный, понимаешь ты? Больше никому не

удавалось! Найти, связаться… Его нельзя убивать!

- Нельзя все-‐таки?

- Нельзя!

- Ценная информация?

- Да!

- Выжившие!

- Выжившие!

- Ладно, идем.

Майор схватил Артема ручищей за плечо, гидравлическим прессом, пнул

дверь, вывел в коридор. Конвой подбегал, виноватый и испуганный,

допыхивая самокрутку, но майор только сунул ему вороненый ствол в рыло и

оттолкнул.

Вытащил из кармана связку ключей, позвенел ей у какой-‐то двери.

Шваркнул ей, втолкнул Артема в камеру. Там сидели семь человек, бледные и

потные.

- Умбах!

- Я.

Вислоусый Петр Сергеевич поднялся, глядя ищуще и беспокойно. Он весь

был перемазан бурым, подсыхающим; переносица вскрылась, и рот щербился.

Голову он чуть запрокидывал, чтобы из носа не текло.

То тень мелькнет через его лицо, то света пятно: чего ждать?

Майор вскинул револьвер к его лбу и сразу по ушам хряснуло, молотом

врезало, и прыснуло мелким красным вокруг, на руку ему, на лицо, на

гимнастерку. Умбах ослаб и сел на пол, стал как мешок с песком. Остальные

бледные зажали уши, баба завизжала. Стена вся была в мокрых блестящих

ошметках. Засунул голову в камеру тюремщик, ругнулся неслышно, что-‐то

неслышно спросил. В ушах надрывно звенело.

Майор схватил Артема за плечо и выволок в коридор, хлопнул дверью.

Зарычал сквозь звон.

- Кому нельзя? Мне? Мне нельзя? Сучонок ты мелкий! Мне – нельзя?!

Тошнило, крутило.

Артем сглатывал, держал в себе. Выблюет – покажет слабость.

- Выводите расстрельных! Сколько можно! – крикнул еле-‐еле сквозь звон

майор тюремщикам. – Сколько их там у нас?

- Семеро было с Умбахом.

- Как раз, значит, барабана хватит. И камеру замыть!

Майор сделал шаг и встал прямо у Артемовых глаз. Подбежавшим из

караулки сказал:

- За мной его!

Вернулись в кабинет.

- Ты говоришь, не надо. Надо! Надо вас расстреливать. И прилюдно.

Полезная штука – расстрел. А то каждый, блядь, думает, что он –

главный герой, что это кино про него снято. А на, погляди, как люди

мешками с говном становятся. Чик! И готово. И не будешь столько о

себе воображать!

Он взял со стола ничейный патрон и сунул его Артему под нос.

- Гляди. Это для тебя. Хотел с тобой завтра разобраться без спешки. С

бреднями с твоими. Но ты прям на рожон лезешь.

Выдернул барабан, загнал в него Артемов именной.

- Этого к остальным!

- Нет, – Артем замотал гудящей головой. – Нет!

- Пшел!

- Сегодня… Сейчас… Рейх… Будет… На Театральную…

- Пшел, тварь!

- Умбах… Он их агент. Был. Я должен был… Вытащить его. Отсюда. Я

тоже… Тоже дивер… сант.

- Болтун ты…

- Стой. Стой. Все врал про радиста. Не убивайте. Я правда. Клянусь… Там

сейчас две… группы. Минируют переходы.

Глеб Иваныч наконец повернулся к нему.

- Зачем?

- Будут Театральную брать.

- Ну?

- У них в туннелях стоят штурмовые бригады. Наготове. И две

диверсионные группы на Театральной. Будут взрывать переходы к вам

сюда. И когда отрежут Театральную… Через пять минут… Будут там.

- Умбах что? Зачем он?

- Он радист. Должен был сигнал к началу получить.

- А ты?

- Я при нем. Связной.

- Кто задание давал? Тебе – кто?

- Дитмар.

- Знакомы.

Майор окаменел. Часы над головой у Артема считали: ц-‐к, ц-‐к, ц-‐к. Такие же

точно часы, как у ганзейского майора. Только окончание у аббревиатурной

истории ВЧК было другое, преждевременное.

- Ну ведь ты тут. У нас. И Умбах у нас. Значит – они пока ждут. Сколько

будут ждать?

- Должны были до окончания спектакля ударить. Если затянуть…

Пошлют кого-‐нибудь проверить. И все равно рванут.

Ц-‐к. Ц-‐к. Брови у майора сползлись.

- Остальных знаешь в лицо? Из тех двух групп?

- Знаю. Старших.

- Поможешь?

Он кивнул раз проржавело, натужно.

- Так быстро не успеем собрать людей… – сказал вслух майор. – Надо

время потянуть. Надо потянуть время.

Хотел подсказать майору, но боялся: тот ведь нарочно сделает наоборот.

Должен сам. Думай, думай, майор. Ну?!

- А если дезу им? Что группы уже нейтрализованы?

- Как? Не успеть.

Артему хотелось зажмуриться, спрятаться, запахнуть нутро, чтобы майор

его намек, его мольбу не разгадал; но он заставил себя держать глаза

выпученными, как будто он сам приглашал Глеба Иваныча в себя. И тот влез в

Артема через зрачки, раскорябал роговицу, пообтер и испачкал там все

мелкими брызгами Петра Сергеевича.

- Пароль, отклик для радиообмена есть у тебя? – в конце концов решил

он.

Артем молча наклонил голову. Потом осторожно вернул ее обратно.

Боялся спугнуть майорово решение – единственно Артему спасительное.

- Пошли.

Через коридор, мимо отпертой уже камеры, где стояли смертники,

пялились в пол, в стены, словно спешили спрятать и сберечь свои души в

кафельных швах, под линолеумными отворотами, проследовали в другую

комнату, с надписью на двери: «Связь».

Стал по стойке «смирно» заморенный связист с заячьей губой. Стол с

телефоном, зеленые ящики с тумблерами и стрелками, наушники.

Конвоир встал в дверях, Артема пинком пригласили к аппарату. Но до

этого Глеб Иваныч снял телефонную трубку, попиликал кнопками.

- Алло. Это Свинолуп. Да, Свинолуп. Мне Анциферова.

Артем поплыл. Часы-‐близнецы наложились на дурацкую и нечастую

фамилию. Не могло быть такого совпадения. Совпадения – не могло.

Тот был Борис Иванович. Этот – Глеб. Отчество одно. Похожи между собой

они были мало. А все равно поверилось сразу, хоть и фантастика.

- Да, товарищ полковник. Тут деятель у меня сознался. Говорит, Рейх

собирается Театральную брать. Сейчас прямо.

Голос. Голос Артем узнал – там, под сценой лежа, потому что голос у

братьев был один на двоих. Слова они этим голосом произносили разные, и

разные из них собирали предложения; и разные у них были мундиры, и часы у

них в разных временах остановились. А голос все равно был один.

Глеб был, наверное, старшим. Казался старшим. А у Бориса, значит, служба

быстрей шла. Как с ними это случилось, подумал Артем зачем-‐то. Вместо того,

чтобы подумать, не лопнет ли белая нитка, по которой он собрался над

пропастью идти. Как у них, у двух братьев, случилось оказаться в одном

звании по разные линии фронта? Знают они друг о друге? Должны. Не могут

не знать. Воюют? Ненавидят друг друга? Пытаются умертвить? Играют? Что?

- Даете добро? Есть. И как раз успеете тогда подкрепление нам… Да.

Согласен. Не мы это начали. И я тоже не вижу другого… Есть. Принято.

Артем ждал тихо, больше даже не думал, чтобы шумом мысли не спугнуть

севшую ему на плечо волшебную жар-‐птицу, удачу. Один шанс был на тысячу.

- Частота какая?

Криворотый связист сел к радио; Артем выдал ему частоту. Пошли

шерстить эфир. Наушники Артему водрузили на голову косо: один ухо

прикрывает, другой к людям развернут.

- Антенны вы наверх вывели? – спросил он. – Как отсюда ловится?

- О своем лучше думай, – посоветовал ему Свинолуп. – О нашем.

- А вы… Вам никогда не удавалось… Другие города услышать?

Связист, будто это его спрашивали, покачал головой.

- Нет никаких других городов, пацан, – сказал майор. – Забудь.

- Но люди же приходят… Были ведь люди из других городов? Приходили

в метро.

- Враки.

- А их устраняли. Ваши же.

- Тоже враки.

- И тех, кто об этом болтал…

Глеб Иванович сощурился. Постучал стволом по железному ящику.

- Не хера потому что вранье пересказывать! Сидим тут и сидим! Душу

баламутить зачем людям? Пускай мечтают, о чем сказано мечтать. О

том, что победим Ганзу, всех буржуев поставим к стенке и тогда будет в

метро коммунизм. И грибов всем полная норма. Тут будет хорошо.

Здесь. У нас. Родину любить нужно, понял? Где родился, там и

пригодился.

- Я наверху родился.

- А сдохнешь снизу!

Свинолуп хлопнул его по плечу и гоготнул. Это была первая его шутка.

Из эфирной каши высунулся голос. Майор кивнул Артему, подвел дуло к

его голове, поощряя, наставляя.

- Дитмар.

- Это сталкер.

- О! Сталкер. Ну как?

- Ландыши распустились.

- Значит, весна.

Ствол влез Артему в свободное ухо, холодный, железный. Прямо в слуховое

отверстие. Волновался, хотел понять, не обманывают ли.

- А мне больше зима нравилась.

- Ну иди, прячься.

Пытался скоситься на Свинолупа – но револьвер не пустил. Надо бы было

считать, но не получалось. Ствол, оцарапав, втиснулся в дырку; заткнул ухо.

- Что за херня? – через дуло в мозг проскрежетал ему майор.

- Отзываем операцию, – сказал Артем. – Дитмар, отзываем…

И тут – за один миг.

Грохнуло!!!

Подскочило все, потолок распался, ввалилась пылюга, повисла в воздухе,

мигнул и исчез свет, все ослепло, оглохло.

Артем один этого ждал. Только этого и ждал он.

Нырнул вбок, скованными руками рванул за ствол и выдернул из

ослабивших хватку толстых пальцев, отскочил вбок.

Проморгался свет.

Конвоир валялся на полу, придавленный бетоном. Свинолуп, посеченный

каменной крошкой, кровоточа, шарил вокруг. Связист так и сидел, не

соображая, над своей аппаратурой.

Крики пробились через вату… Топот.

Свинолуп наконец увидел Артема.

- Руки! Руки!!!

Майор поднял их лениво. Глаза у него бегали. Искал уже, как подобраться к

нему половчей.

- Встал! На выход! Живо! Ну?!

Наган сидел в руке неудобно, нехорошо, как чужой.

- Это чего такое было? – спросил у него Свинолуп, еле шевелясь.

Назло, скотина.

Артем потянул крючок: туго пошло. Курок отстал, замахнулся.

- Встал!!! Па-‐шшол!!!

- Это где рвануло?

Дожал: громыхнуло еще раз, но уже не так больно, как в камере, когда

Умбаха убивали. Уши забились уже. Свинолуп взялся левой рукой за пятно на

правом плече. Наконец послушался, встал. Перешагнул через конвоира,

выглянул в коридор.

Там колупался еще один тюремщик пришибленный, дернулся было со

своим автоматом, Артем наугад выстрелил ему куда-‐то в живот, пнул автомат

в сторону.

- Ключи у кого?! Ключи от камер у кого?!

- У меня есть.

- Открывай! Открывай всех! Где тут этот… Который про выживших врал?

Зуев! Где он?!

- Его нет. Услали на Лубянку. Запрос на него пришел. Нет его!

- Иди сюда. Сюда. Где моя камера? Это? Открывай!

Майор повозился с беззвучными ключами, отпер. Накрашенная Юлька и

угрюмый харкун были живы-‐здоровы.

- Выходите! Бежим отсюда!

Свинолуп скривил рожу.

- Куда это еще? – спросил Андрюша.

- Куда?! На свободу отсюда!

- Да никуда они с тобой не побегут, – сказал Свинолуп.

- С Линии! Я вас вытащу отсюда!

Юлька молчала. Мужик похлопал припорошенными глазами. Соображал

что-‐то и воздуху набирал. А потом – не закричал даже, а заорал.

- Отвали, мурло! Мурло, провокатор! Отвали! Мы никуда не пойдем! Мы

тут живем! Тут!

- Усек? – спросил Свинолуп, ухмыляясь. – Вот к Родине-‐то любовь.

- Да вас к стенке поставят тут! Он и поставит! Этот же! Свинолуп!

- Иди на хер! Сядь, Юлька, что вскочила, как дура?!

- Правильно, – сказал Свинолуп. – Вот все правильно. А ты, сосунок…

Артем озверел.

- В камеру зашел! Зашел! Они тебя боятся! Ключи сюда! Бросай! Он

никуда не денется отсюда, ясно? Все, вот он! Пойдем! Как тебя? Андрей.

Я вас вытащу отсюда! Вытащу, ну? Быстрее! Времени нет!

- Мы не пойдем, – отказалась вслед за мужем Юлька.

- Дурак ты, Федор! – засмеялся Свинолуп. – Утырок зеленый… Это же

кролики! Смирные! Куда они побегут?!

- Какие еще кролики?!

- Смирные! На, смотри!

Свинолуп задрал Юльке платье, сдернул с нее колготки штопаные вместе с

трусами, показал рыжий пух. Та только спрятала рот в ладони.

- Ну?! – крикнул он в Андрюшу. – Ну?! Что стоишь?!

И ручищей своей сжал Юлькину дряблую задницу. В промежность ей сунул

пятерню, взялся там.

- Что?! Стоишь?!

Андрюша лупился в пол.

- Говно! – Свинолуп дал ему пощечину левой – и свалил его этой одной

пощечиной на пол. – Иди, говно! Беги! Хватай жену свою драную и беги!

А?!

Андрюша отполз к скамейке, сел, взялся за щеку.

Юлька тихо выла. Тушь текла.

- Никто за тобой не пойдет!

- Врешь, паскуда. Врешь!

Кто-‐то бежал по коридору, бухал сапогами. Неужели подкрепление

прибыло уже? Артем пальнул туда, в пыль. Там пригнулись, спрятались, или

умерли по случайности.

Где тут смертники были?

Скакнул – нашел камеру. Дверь распахнута. Конвоя нет. Все стоят внутри.

Шестеро. Две бабы и четверо мужчин.

- Бегите! Бежим! За мной! Вытащу вас!

Никто не верит. Никто не двинется.

- Вас же расстреливать… Вас к стенке всех! Ну?! Ну?! Чего боитесь? Что

теряете?!

Ему даже не отвечали.

Покачиваясь, двигался к нему по коридору Свинолуп. Нюхал руку.

Улыбался.

- Кролики. Кро-‐олики. Эти разок попытались уже. Знают, чем кончится.

- Ты паскуда.

- Ты поди, все камеры открой. Давай, пацан. Освободи их. У тебя же вон –

ключики, ствол. Ты хозяин же. А?

- Заткнись.

Свинолуп подошел вплотную – грязный, жуткий, кряжистый – и Артем

сделал шаг от него, и еще один.

- Никто за тобой не пойдет. Свобода, блядь. Герой, блядь, освободитель.

- Он вас на расстрел вел! – крикнул Артем приговоренным. – Уже! Сейчас!

- А теперь простят, может? – пробубнил кто-‐то. – Ведь мы вот, мы никуда.

- Может! – поддержал Свинолуп. – Все может! Понял, ты, говно?! Ты

понял?! Ты все понял?!

Артем выстрелил ему в грудь, в середину выстрелил этого человека, и

пулька увязла в нем, и он отшатнулся, и опять засмеялся. Тогда Артем

выдавил ему еще одну пулю из чужого, неверного револьвера – в живот. Не

мог выстрелить ему в лицо, в глаза не мог посмотреть Свинолупу. В его

уверенные, наглые, хозяйские глаза.

Тот все же упал нехотя.

- Ну?! – повторил Артем смертникам. – Все! С ним все! Пошли!

- С этим-‐то все. Другие есть, – пробубнили ему. – Куда бежать-‐то тут?

Некуда.

Сверху кричали, лаяли командами. Сейчас спустятся.

- Ну и оставайтесь! Вы! – заорал им Артем. – Ну и дохните тут! Хотите

дохнуть – дохните! Как говно!

Он сунул наган стволом в штаны, подобрал у подстреленного конвоира

автомат, поискал ключики от наручников, но снять не успел – уже бежали

навстречу. Полоснул из автомата, пробрался через коридор целым,

вскарабкался по лестнице, выскочил в зал.

Там был дым, грязь, сутолока.


Оркестр продолжал греметь и веселить, как на «Титанике».

Мина рванула там, где Артем ее установил – в нижнем конце эскалатора, с

обратной стороны заслонки, ровно над камерами. Но не завалило – наоборот,

вырвало ворота, как он и надеялся.

Хорошо, станция неглубокая, сигнал пробился. Хорошо, Дитмар не

доверился наемнику: мину вручил не с таймером, а радиоуправляемую.

Добрался до пролома, отпихнул копошащихся, белых от пыли спасателей –

и рванул по ступеням вверх.

Кроме него, эта мысль тут никому в голову не пришла.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


vk.com/metro2035

metro2035.ru