ГЛАВА 10. 
 	 
 	КРАСНОЕ 
 	
 	- Эй, парень! Тебе чего надо? 
 	Артем посмотрел на того, кто спрашивал: малиновая звезда плавала в 
 	мути. Пожал плечами. 
 	У арок косились усталые древки с увядшими красными знаменами. 
 	Арочные своды были чуть по человеческий рост обрезаны повешенными 
 	табличками: «Красная линия. Государственная граница». 
 	- Иди давай. Хорош пялиться. 
 	Офицер не спускал глаз с его рук. Красноармейцы за его спиной ждали 
 	команды. 
 	Чего мне надо, спросил себя Артем. 
 	Нельзя ему ни в коем случае: поднять руки и шагнуть вперед. Нельзя ему: 
 	идти за этим несчастным Умбахом туда, где Петру Сергеевичу сейчас будут 
 	кишки на палку накручивать. Нельзя признаться, что радист-­‐диверсант, 
 	которого искали – не Умбах, а вот он, Артем. Потому что его, Артема не пустят 
 	к Умбаху все равно, а Артемовы кишки зато будут следующими. 
 	Тогда что? 
 	Тогда забыть про Умбаха, про слышанное им или не слышанное в 
 	туберкулезном московском эфире, про Гомера забыть, который там где-­‐то, на 
 	Пушкинской, ждет его в петле, про Дитмара с его заданьицем, про людей, 
 	которые вот сидят за его спиной сейчас и любуются этой дрянью, и которых 
 	будут скоро резать в штыковой, попрощаться с малиновой звездочкой и 
 	пойти гуляючи к Новокузнецкой. А за его спиной пускай творится что угодно 
 	– на спине глаз нету. 
 	А что там, на Новокузнецкой? 
 	Ничего. 
 	То же, что и на ВДНХ. 
 	Пустота. Духота. Грибы. Такая жизнь, которую Артему положено тащить, 
 	не переча, пока не сдохнет. Сделать круг, вернуться к Ане. Когда-­‐нибудь, по 
 	чужим мертвым документам. 
 	Документы чужие, а жизнь своя будет – своя, Артемова, прежняя – черная, 
 	перекрученная и сухая, как сгоревшая спичка. Хочет он такую жизнь? Может 
 	он ее? 
 	Ольга Айзенгберг сняла лиф. Прожектора, без рук Петра Сергеевича 
 	осиротелые, выцеливали ее неумело – слишком резко, слепя, отбрасывая на 
 	стены яркую черноту по Ольгиному контуру. 
 	Труба играла слишком быстро, слишком тонко, тошнотворно, закручивала 
 	кишки, и под нее бился, крутился бешено женский силуэт на шесте, как на кол 
 	насаженный. 
 	- Оглох? Вали давай! 
 	А ведь Артем, пока Умбаха искал, пока шел сюда вместе с Гомером, забыл 
 	ненадолго, как это: когда идти некуда. Старик дал ему что-­‐то. Направление 
 	хотя бы. Прости, дед. 
 	Как тебя спасти? Сделать, как черт велит? Помочь ему резню устроить? И 
 	что, неужели тебя отпустят тогда? Не отпустят, дедуль. 
 	Вот ведь выбор: что ни берешь, одна безнадега. 
 	- А ну, обыщите этого! 
 	Ноги сами сделали шаг назад. Ноги еще не решили ничего. 
 	В зале заоборачивались, зашикали. 
 	Кто-­‐то отдыхающий, в железнодорожной форме – зацепился за Артема. Не 
 	Артема ли он на самом деле томительно ждал, скучно наблюдая за актриской, 
 	извивающейся на колу? 
 	Если в другую сторону пойдешь, вперед, обратно не вернешься, знали 
 	ноги. Телу было рано умирать. А душе обратно в ту старую жизнь не моглось. 
 	Не хочу от нее детей, понял Артем. Понял просто и насовсем. 
 	Что там, на ВДНХ? Там ничего. Там все, чем Артем не стал. И все, чем он 
 	лучше сдохнет, чем станет. 
 	Умом заставил себя поднять руки – одна поползла чуть быстрей. Пот шел 
 	по вискам, затекал щелочью в глаза, щипал. Плыла в нем малиновая звезда. 
 	Может, тебя не убили еще, Петр Сергеевич? А? Я ведь к тебе через 
 	полметро шел. Пришел вот. И теперь отсюда мне дальше некуда. Давай, тебя 
 	не убили? 
 	- Имею информацию. 
 	- Что ты там бормочешь?! 
 	Артем чувствовал паучий взгляд из зала на себе – кожей. Поэтому 
 	повторил так же глухо: 
 	- Имею важную информацию. О готовящейся диверсии. Со стороны 
 	Рейха. Хочу переговорить. С офицером. Госбезопасности. 
 	- Не слышу! 
 	Артем утер пот и сделал шаг вперед. 
 	
 	* 
 	* 
 	* 
 	Переход на Охотный ряд был длинный, нескончаемый, словно специально 
 	Артему тут построенный, чтобы он успел за этот переход передумать. 
 	Снаружи у Красной линии граница была тонкая: ограждение переносное и 
 	пара снулых бойцов. Зато изнутри, где чужим не видно, шли укрепления в три 
 	полосы. Мешки, колючая проволока, пулеметы. Стволы у них в стену глядели, 
 	не внутрь и не наружу: не знали еще, с какой стороны будет наступать враг. 
 	Краской по трафарету был обозначен на стенах сдвоенный профиль: 
 	толстощекие и лысеющие нахмуренные люди, страшно похожие, будто сбитая 
 	чеканка на медали; один другого не то прикрывает, не то заслоняет. Братья 
 	Москвины, знал Артем. Тот, что на первом плане – Максим. Нынешний генсек. 
 	Тот, которого Максимом припечатали – прежний, скончавшийся. 
 	С каждым шагом от Театральной порочную изломанную трубу Большого 
 	становилось слышно все хуже; потому что с обратной стороны, от Проспекта 
 	Маркса, громче и громче неслось по переходу – прямо в лоб – бравурное, 
 	маршевое, бодрое, многоголосое – производимое целым духовым оркестром. 
 	Оркестровый марш сшибался с томливой трубой уже там, где у перехода 
 	только начиналась вторая треть – и выбивал ее назад, в Театр. 
 	Освещено было скверно, бедно: вдоль колючки только ров из света, а 
 	дальше сумрака налито, как киселя. До следующей колючки. Живых людей им 
 	по пути не встретилось, только смурная солдатня. Артем рвался вперед, хотел 
 	уже определиться с судьбой, а конвоиры не собирались спешить, у них с 
 	судьбой все было глухо. 
 	Еле дотерпел до Проспекта Маркса – Охотного ряда. До самого последнего 
 	кордона, который выглядел так же, как и первый: хлипко, дунешь посильней – 
 	снесет. Остального от него видно не было, лестницей прятало, и поэтому 
 	казалось, что никому тут, на Красной линии, Театральная не сдалась. 
 	А оркестр был самый настоящий – и стоял прямо на входе, у границы, и изо 
 	всех сил дудел, звенел, барабанил. От него против воли хотелось расправить 
 	плечи; и уж, конечно, никакая труба и никакие другие театральные звуки 
 	сквозь него пройти не могли. 
 	Станция – уютная, домашняя, маленькая, как все первые станции метро, 
 	была наполнена народом одного цвета. Тут не грязно было, и вода с потолка 
 	не текла, и лампы горели; все пристойно, одним словом. 
 	Но: в те секунды, когда оркестр замолкал на секунду, чтобы переменить 
 	один марш на другой, делался слышен второй голос станции. Непривычный: 
 	вместо гомона, который людям положен, на Охотном ряду стояло шуршание. 
 	Шуршали, озираясь, в витых очередях, где у каждого на ладони был записан 
 	номер, шуршали в подворотнях арок – за столиками, выполняя какую-­‐то 
 	Артему непонятную волокиту, шуршали бабы и шуршали дети. И вдруг – пока 
 	барабаны и литавры переводили дух – станции переставало хватать света и 
 	чистоты. А потом оркестровый конвейер запускался снова, и выезжающее с 
 	него веселье снова подменяло станцию. Лампочки загорались ярче, губы у 
 	прохожих натягивались, а мрамор принимался блестеть. 
 	Для настроения еще были лозунги – тоже трафаретные, печатные: 
 	«Перечеркнем Красной линией нищету, безграмотность, капитализм!», «Нет – 
 	ограблению бедноты! Да – всеобщему равенству!», «Их олигархи жрут грибы 
 	наших детей!», «Каждому – полную норму!» и «Ленин, Сталин, Москвин, 
 	Москвин». Лысый Ленин с усатым Сталиным были повешены на стену в 
 	золотых рамах в торце станции. Рядом стоял караул из бледных мальчишек в 
 	красных тряпочках на шее, лежали цветы: пластмассовые. 
 	Артема, подконвойного, местные как будто и не замечали: у всех, мимо 
 	кого он шагал, как-­‐то находились дела поинтересней; ни с одним он не смог 
 	встретиться глазами. Но стоило разминуться, как загривок начинало жечь – 
 	эти рассеянные взгляды тут же пучками собирались из их любопытных 
 	стекляшек. 
 	Он шагал и договаривался с Петром Сергеевичем о том, чтобы тот еще 
 	чуть-­‐чуть не умирал и не уезжал никуда, чтобы дотерпел до Артема. Времени 
 	всего прошло – час, шансы были. 
 	КГБ сидел с изнанки станции: под полом, по которому топтались 
 	одноцветные граждане, имелся еще один этаж, низенький и никому не 
 	известный, и вход туда тоже был такой, как будто это шкаф – швабры с 
 	ведрами приткнуть куда-­‐нибудь. 
 	Но внутри – привычно все, как везде, как во всем мире – коридор масляно 
 	выкрашенный, по пояс зеленым, дальше белым, штукатурка от влаги буреет и 
 	пузырится, лампочки вечные болтаются, и вереница комнат. 
 	Конвоир одну отпер, пхнул в нее Артема. 
 	- Мне срочно! Срочное донесение! 
 	- Донесения в армии, – подмигнули ему. – А сюда с доносами. 
 	Пролязгали по ушам, по голым нервам засовом снаружи. 
 	Посмотрел на соседей: женщина с тушевыми глазами и с вытравленной в 
 	желтое челкой, остальное в комочек на затылке собрано, и угрюмый 
 	малорослый мужик с белыми бровями и ресницами, остриженный как попало. 
 	Шкура у него была дубленая и загорелая, как у алкоголиков. 
 	Умбаха в камере не было. 
 	- Присаживайся, – сказала женщина. – В ногах правды нет. 
 	Мужик сморкнулся. 
 	Артем примерился к скамье и остался стоять, как будто от этого быстрее 
 	его бы приняли, выслушали и согласились отпустить радиста на все четыре 
 	стороны. 
 	- Тоже думаешь, сейчас вот сразу разберутся, да? – вздохнула женщина. – 
 	Мы-­‐то третий день тут вот так. И хорошо, может. Они тут разбираются 
 	так… Что лучше б и не разбирались. 
 	- Помолчи, – простонал мужик. – Хоть сейчас бы ты помолчи. 
 	- Сюда дядьку передо мной не приводили? – спросил Артем у нее. – С 
 	усами такого? – он руками показал, как бессильно свисали у Умбаха усы. 
 	- Не было. И без усов не было. Одни кукуем. Друг друга вон грызем. 
 	Мужик отвернулся к стене и с ненавистью заковырял ее ногтем. 
 	- А ты что натворил-­‐то? 
 	- Ничего не творил. Дядьку вытащить надо. 
 	- А дядька что сделал? 
 	Артем посмотрел на ее телесные колготки, все в шрамах заштопанных, на 
 	ее руки – синяя кровь течет под кожей совсем близко, распирает. Глаза из-­‐за 
 	черной каймы сперва кажутся большими и страстными, как в последний раз, а 
 	на самом деле – нет, обычные. Улыбка морщинистая. Морщины усталые. 
 	- Дядька тоже ничего. Мы с Театральной вообще. Жили и жили себе. 
 	- И как вам там, на Театральной? Хреново, небось? – она посочувствовала. 
 	- Нормально. 
 	- А нам тут говорят, вы друг друга доели почти уже. Врут, что ли? 
 	- Юлька! Ну ты не дура? – окликнул ее мужик. 
 	- Мы-­‐то тут хорошо живем, – вспомнила Юлька. – Нам-­‐то так, в принципе, 
 	и насрать, что у вас там, – она подумала, посомневалась. – За грибами-­‐то 
 	подолгу стоите? 
 	- Как – стоим? 
 	- Ну вот в конец очереди встал. Каким номером будешь? 
 	- Какая очередь? Деньги есть – купил. 
 	- То есть – деньги? Купоны, что ли? 
 	- У нас тут, – вмешался мужик, – не нужны деньги никакие. У нас кто 
 	работает, тот и ест. А не как у вас на вашей Театральной. У нас трудовой 
 	человек под защитой. 
 	- Ладно, – сказал Артем. 
 	- Жрите сами ваши деньги, – добавил мужик. 
 	- Ну что ты, Андрюш, напал на него? – заступилась Юлька. 
 	- Подсадили мурло какое-­‐то, а ты ему и титьки еще покажи! – Андрюша 
 	харкнул под себя, но как бы и в Артема. 
 	- А то вдруг тебе титьки мои занадобились, – улыбнулась она мужику. 
 	- Я не провокатор, – сообщил сам себе Артем. 
 	- Я вообще ничего не хочу знать, – сказал Андрюша. – Это все не мое дело. 
 	Помолчали. 
 	Артем прислонился ухом к двери. Было тихо. 
 	Посмотрел на часы. Что там Дитмар? Верит ему еще? И сколько еще 
 	согласится верить? 
 	- Вообще, что ль, очередей нет за грибами? – спросила Юлька. – А сколько 
 	в одни руки дают? 
 	- На сколько денег хватит. Патронов, – на всякий случай объяснил Артем. 
 	- Дела! – восхищенно сказала Юлька. – А если вдвоем прийти? 
 	- Что? 
 	- Тогда обоим дадут, сколько хватит? 
 	- Ну да. 
 	- Зажрались, бляди, – сказал Андрюша. – Ты думаешь, они чьи грибы 
 	жрут? Наши с тобой! У нас дети с голоду пухнут, а эти жируют! 
 	- И ничего не пухнут! – испугалась Юлька. – У нас и детей-­‐то нет. 
 	- Я конфигурально. Образно, то есть, я. 
 	Он уставился на Артема с тоской и чувством только что совершенной 
 	непоправимой ошибки; заливаясь багровым. 
 	- Он не говорил такого, – попросила Юля Артема. – Хорошо? 
 	Артем пожал плечами. Кивнул. 
 	- За собой последи! – рявкнул Андрюша жене. – Манда! Не балаболила 
 	бы, были бы дома. А то тебя Ефимовы ничему не научили! 
 	- Ефимовы-­‐то ведь молчали, Андрюш, – прошептала та. – Их так взяли. 
 	Ни словечка никогда от них против… Против. 
 	- Значит, было за что! Было, значит! – шепотом же крикнул он. – Как это 
 	– вот так, ни с того, ни с сего людей возьмут и… – он схаркнул. – И всю 
 	семью. 
 	- Что – всю семью? – спросил Артем. 
 	- А ничего! Что надо! 
 	- Да я только что сказала-­‐то? Что грибов не хватит на этот год. Что 
 	неурожай в совхозе, из-­‐за хвори… Из-­‐за гнили белой. Голодать будем. 
 	Ну это же так все! Я ведь это не из головы взяла! А они: клевета… Эта… 
 	Пропаганда… 
 	- Кому сказала-­‐то? Дура ты пиздливая! Дементьевой Светке сказала! Ты 
 	про Дементьевых не знаешь, что ли? 
 	- У Дементьевых Дашка в консервном цеху стоит, она будто сама не 
 	понимает! 
 	- Стоит и помалкивает, значит! Людей не за такое берут! Васильеву за 
 	что? Что «Господи, помилуй» перекрестилась! А Игоря вон из сто пятой 
 	за что забрали? На перекуре болтал, что на Черкизовскую люди пришли 
 	снаружи. 
 	- Из какой снаружи? И что? 
 	- Не из Москвы. Поверху откуда-­‐то. Из другого, типа, города. И без химзы 
 	пришли якобы. Ну и что тут такого? В этом-­‐то что? И ясно, что байка. 
 	Типа, всех этих иногородних до единого враз замели и тем же днем… – 
 	он чиркнул пальцем по горлу. 
 	- Не показывай на себе! – испугалась Юлька. 
 	- Байка, ну? Дурь ведь! Америкосы, га-­‐андоны, все начисто нам снесли, 
 	это и дите малое знает, что одна Москва стоит. Какой еще город! А 
 	Игорька Зуева на следующий день выдернули. Юдин там слушал, а 
 	Юдин тоже… Пнем надо быть, чтобы при Юдине… 
 	- Из какого города? – Артем подобрался. – Из какого города пришли? Эти, 
 	на Черкизовской? 
 	- Ага, – сказал ему Андрюша. – Щас я тебе. 
 	Артем оторвался от двери, шагнул к мужику, наклонился к нему. 
 	- Но он ведь говорил? Говорил же? Игорь этот? 
 	- И договорился. 
 	- Скажи! Скажи, важно! 
 	- Ты донос на дядьку своего еще не сдал! Куда столько загребаешь? – 
 	недобро усмехнулся Андрюша. 
 	- Идиота ты кусок! Скажи просто! Откуда?! – Артем взял мужика за ворот, 
 	накрутил материю на кулаки, прижал к стене. 
 	- Отстань от него! Отстань! – тонко сказала Юлька. – Он ничего, ничего 
 	он не знает! Охрана! Люди! 
 	- Хрень это все. 
 	- А если нет?! 
 	- И что? И что, если нет?! 
 	- Да все! Да тогда можно отсюда валить! Из этого метро! 
 	Андрюша, приоторванный от пола, помотал головой. Скривил харю. 
 	- Было б им так хорошо там, лезли бы они к нам? 
 	Артем набрал духу – спорить – и не нашелся. 
 	- Поставь меня. Поставь, где стоял, гнида, – сказал Андрюша. 
 	Артем поставил. Отвернулся, ушел назад к двери. 
 	Хотел упереться в нее лбом – а она раскрылась. 
 	- С Театральной который. На выход! 
 	- Зря, – сказал Артем Андрюше. 
 	- Вот и спросишь у них сам, – харкнул тот. 
 	
 	* 
 	* 
 	* 
 	
 	- Вот, товарищ майор. Это который в диверсии. 
 	- А браслеты? Пускай в браслетиках. 
 	Щелкнули наручниками. 
 	- Вот это, когда сами сознаются… Всегда надо в браслетах, – объяснил 
 	Артему товарищ майор, встречая на пороге. – Зови меня Глеб Иваныч. А 
 	ты кто? 
 	А Артем уже знал, что это Глеб Иваныч. Голос его хриплый и низкий знал. 
 	И ботинки шнурованные. 
 	- Колесников Федор. 
 	Как в паспорте, который ему Дитмар выдал. 
 	- Ну докладывай, Федор. 
 	Глеб Иваныч был кряжистый, крепкий; мясной породы. Лобастая башка 
 	лысела, толстые губы румянились. Он был с Артема ростом – не очень, значит, 
 	высок; но шире вдвое, а здоровей – вчетверо. Гимнастерка на нем не 
 	сходилась, ворот был бычьей шее узок, и в брюках бугрилось. 
 	Сам Глеб Иваныч сел за стол, Артема оставил торчать. 
 	- Вы не того взяли. 
 	- Какого не того? – насторожился майор. 
 	- Умбаха. На Театральной. Он не виноват ни в чем. Перепутали. 
 	- А кого нужно было брать? 
 	- Другого. 
 	- А. Ага. И ты его пришел выручать? 
 	Майор сразу заскучал. 
 	- Он не диверсант никакой. Он инженер из театра, – сообщил Артем. 
 	- Ну а признался, что диверсант. 
 	- Так ведь… Наговорил он. Он наговорил на себя. 
 	- Это уж его беда. У нас все подписано. 
 	И что дальше? 
 	Комната была просторная, но простая до строгости. На полу линолеум 
 	свертывается, в углу сейф серым кубом, стол разве вот богатый, трофейный – 
 	и сдвоенный профиль на стене. Все. 
 	А нет, не все. 
 	Что-­‐то тикало еще. Артем оглянулся: сзади, над входом – висели часы. 
 	Недавно только им виденные – совсем в другом месте. Простые часы: 
 	стекляшка в синей пластмассе. На циферблате щит изображен, и в него 
 	воткнутый меч, и еще буквы в строчку – все заглавные, через дефис. «ВЧК-­‐
 	НКВД-­‐МГБ-­‐КГБ». Было без десяти минут десять. 
 	- Спешишь куда, Федор? – спросил его майор. Ухмыльнулся. – 
 	Опаздываешь? 
 	- Часы интересные. 
 	- Часы что надо. И я вижу на этих часах, что меня ждут дела. У тебя все, 
 	Федор? Я бы с тобой попозже продолжил. 
 	- Мне с ним надо переговорить. 
 	- А вот этого никак не получится сделать. Он тебе кем приходится? 
 	Родственник? Или коллега? 
 	- В чем он признался? Он не диверсант. Он на Рейхе и не был никогда. Это 
 	не его вы искали. Другого. 
 	- Нет, Федор. Мы искали его. Петр Сергеича. И Рейх тут ни при чем. Вот, – 
 	майор помахал какой-­‐то жирной бумажкой. – Ориентировка. Из 
 	центрального аппарата. Центральный аппарат ошибаться не может. 
 	Значит, это не за ним, не за Артемом, приходили? Умбах сам виноват? 
 	- У тебя все? – Глеб Иваныч поднялся. – А то у меня на десять назначено. 
 	Он нагнулся к сейфу, поколдовал, скрипнул заслонкой; и вытащил черно-­‐
 	серый тусклый от царапин револьвер. 
 	Тут Артем вспомнил, что именно у майора назначено. 
 	- И что… Что теперь с ним будет, с Петром Сергеевичем? – спросил он 
 	пересохшим горлом. 
 	- К высшей мере, – приговорил майор. – Ладно, Федор. Дождись завтра. 
 	Завтра с тобой будем еще разговаривать. Чувствую, разговор у нас 
 	некороткий выйдет. Что-­‐то ты хочешь мне сказать, а мнешься. Надо 
 	тебя расшевелить как-­‐то, а со временем сегодня, как назло, туго. Дела. 
 	Он пошарил там же, в сейфе, достал из коробки пригоршню медных 
 	болванчиков, рассыпал их по столу. Выкинул у револьвера барабан, стал 
 	фаршировать его тупоголовой смертью. Один, два, три, четыре, пять, шесть, 
 	семь. И еще осталось. 
 	- Его нельзя стрелять! – крикнул Артем. – Умбаха! 
 	- Почему? 
 	- У него сведения… Он радист. И он знает что-­‐то… 
 	- Все, что он знает, знаем и мы, – успокоил его майор. – От нас секретов 
 	быть не может. Все. Иди, проспись. Тут меня… люди ждут. 
 	Глеб Иваныч почесал, погладил себя по напряженному гульфику, 
 	потянулся сладко. 
 	- Да вы представления не имеете! У него информация! Ценная… Он… – 
 	Артем укусил себя за губу, в последний раз взвесил. – Он выживших 
 	нашел! Связался! С другими! Понимаете? С другими выжившими! Не в 
 	Москве! – он заглянул майору в его широкое ровное лицо. 
 	Ничего там не изменилось и не подвинулось. 
 	- Херня какая. 
 	Потом улыбка по губам тенью прошла. Глеб Иваныч рукой поправил 
 	волосы. Вид у него был мечтательный. Ждал он, ждал вечера, ждал десяти 
 	часов, и ждал того, что будет после – назначенного свидания с красивой своей 
 	сучкой в балетной пачке. Вот об этом ему хотелось думать. 
 	Артем вскинул скованные руки. 
 	- А если есть еще какие-­‐то места, где можно жить? Если мы не должны, 
 	не обязаны тут в метро… До конца… А? И он – он! – может это знать! 
 	Майор взвесил в руке револьвер, зажмурил глаз, поглядел на стол через 
 	мушку. 
 	- Вот качество, – задумчиво произнес он. – Из него, наверное, сто лет 
 	назад еще расстреливали. А все равно… Надежней нагана машинки нет. 
 	Особенно для этого дела. Не заклинит, не перегреется. 
 	- Ты что, не слушаешь меня?! – взбеленился Артем. – Или ты знаешь что-­‐
 	то?! 
 	- Ладно, хватит. Конвой! 
 	- Нет, не хватит! Если ты его расстреляешь сейчас, мы никогда, ничего… 
 	Никогда! 
 	- Конвой, бля! – рявкнул майор двери. 
 	- Никогда! Он – единственный, понимаешь ты? Больше никому не 
 	удавалось! Найти, связаться… Его нельзя убивать! 
 	- Нельзя все-­‐таки? 
 	- Нельзя! 
 	- Ценная информация? 
 	- Да! 
 	- Выжившие! 
 	- Выжившие! 
 	- Ладно, идем. 
 	Майор схватил Артема ручищей за плечо, гидравлическим прессом, пнул 
 	дверь, вывел в коридор. Конвой подбегал, виноватый и испуганный, 
 	допыхивая самокрутку, но майор только сунул ему вороненый ствол в рыло и 
 	оттолкнул. 
 	Вытащил из кармана связку ключей, позвенел ей у какой-­‐то двери. 
 	Шваркнул ей, втолкнул Артема в камеру. Там сидели семь человек, бледные и 
 	потные. 
 	- Умбах! 
 	- Я. 
 	Вислоусый Петр Сергеевич поднялся, глядя ищуще и беспокойно. Он весь 
 	был перемазан бурым, подсыхающим; переносица вскрылась, и рот щербился. 
 	Голову он чуть запрокидывал, чтобы из носа не текло. 
 	То тень мелькнет через его лицо, то света пятно: чего ждать? 
 	Майор вскинул револьвер к его лбу и сразу по ушам хряснуло, молотом 
 	врезало, и прыснуло мелким красным вокруг, на руку ему, на лицо, на 
 	гимнастерку. Умбах ослаб и сел на пол, стал как мешок с песком. Остальные 
 	бледные зажали уши, баба завизжала. Стена вся была в мокрых блестящих 
 	ошметках. Засунул голову в камеру тюремщик, ругнулся неслышно, что-­‐то 
 	неслышно спросил. В ушах надрывно звенело. 
 	Майор схватил Артема за плечо и выволок в коридор, хлопнул дверью. 
 	Зарычал сквозь звон. 
 	- Кому нельзя? Мне? Мне нельзя? Сучонок ты мелкий! Мне – нельзя?! 
 	Тошнило, крутило. 
 	Артем сглатывал, держал в себе. Выблюет – покажет слабость. 
 	- Выводите расстрельных! Сколько можно! – крикнул еле-­‐еле сквозь звон 
 	майор тюремщикам. – Сколько их там у нас? 
 	- Семеро было с Умбахом. 
 	- Как раз, значит, барабана хватит. И камеру замыть! 
 	Майор сделал шаг и встал прямо у Артемовых глаз. Подбежавшим из 
 	караулки сказал: 
 	- За мной его! 
 	Вернулись в кабинет. 
 	- Ты говоришь, не надо. Надо! Надо вас расстреливать. И прилюдно. 
 	Полезная штука – расстрел. А то каждый, блядь, думает, что он – 
 	главный герой, что это кино про него снято. А на, погляди, как люди 
 	мешками с говном становятся. Чик! И готово. И не будешь столько о 
 	себе воображать! 
 	Он взял со стола ничейный патрон и сунул его Артему под нос. 
 	- Гляди. Это для тебя. Хотел с тобой завтра разобраться без спешки. С 
 	бреднями с твоими. Но ты прям на рожон лезешь. 
 	Выдернул барабан, загнал в него Артемов именной. 
 	- Этого к остальным! 
 	- Нет, – Артем замотал гудящей головой. – Нет! 
 	- Пшел! 
 	- Сегодня… Сейчас… Рейх… Будет… На Театральную… 
 	- Пшел, тварь! 
 	- Умбах… Он их агент. Был. Я должен был… Вытащить его. Отсюда. Я 
 	тоже… Тоже дивер… сант. 
 	- Болтун ты… 
 	- Стой. Стой. Все врал про радиста. Не убивайте. Я правда. Клянусь… Там 
 	сейчас две… группы. Минируют переходы. 
 	Глеб Иваныч наконец повернулся к нему. 
 	- Зачем? 
 	- Будут Театральную брать. 
 	- Ну? 
 	- У них в туннелях стоят штурмовые бригады. Наготове. И две 
 	диверсионные группы на Театральной. Будут взрывать переходы к вам 
 	сюда. И когда отрежут Театральную… Через пять минут… Будут там. 
 	- Умбах что? Зачем он? 
 	- Он радист. Должен был сигнал к началу получить. 
 	- А ты? 
 	- Я при нем. Связной. 
 	- Кто задание давал? Тебе – кто? 
 	- Дитмар. 
 	- Знакомы. 
 	Майор окаменел. Часы над головой у Артема считали: ц-­‐к, ц-­‐к, ц-­‐к. Такие же 
 	точно часы, как у ганзейского майора. Только окончание у аббревиатурной 
 	истории ВЧК было другое, преждевременное. 
 	- Ну ведь ты тут. У нас. И Умбах у нас. Значит – они пока ждут. Сколько 
 	будут ждать? 
 	- Должны были до окончания спектакля ударить. Если затянуть… 
 	Пошлют кого-­‐нибудь проверить. И все равно рванут. 
 	Ц-­‐к. Ц-­‐к. Брови у майора сползлись. 
 	- Остальных знаешь в лицо? Из тех двух групп? 
 	- Знаю. Старших. 
 	- Поможешь? 
 	Он кивнул раз проржавело, натужно. 
 	- Так быстро не успеем собрать людей… – сказал вслух майор. – Надо 
 	время потянуть. Надо потянуть время. 
 	Хотел подсказать майору, но боялся: тот ведь нарочно сделает наоборот. 
 	Должен сам. Думай, думай, майор. Ну?! 
 	- А если дезу им? Что группы уже нейтрализованы? 
 	- Как? Не успеть. 
 	Артему хотелось зажмуриться, спрятаться, запахнуть нутро, чтобы майор 
 	его намек, его мольбу не разгадал; но он заставил себя держать глаза 
 	выпученными, как будто он сам приглашал Глеба Иваныча в себя. И тот влез в 
 	Артема через зрачки, раскорябал роговицу, пообтер и испачкал там все 
 	мелкими брызгами Петра Сергеевича. 
 	- Пароль, отклик для радиообмена есть у тебя? – в конце концов решил 
 	он. 
 	Артем молча наклонил голову. Потом осторожно вернул ее обратно. 
 	Боялся спугнуть майорово решение – единственно Артему спасительное. 
 	- Пошли. 
 	Через коридор, мимо отпертой уже камеры, где стояли смертники, 
 	пялились в пол, в стены, словно спешили спрятать и сберечь свои души в 
 	кафельных швах, под линолеумными отворотами, проследовали в другую 
 	комнату, с надписью на двери: «Связь». 
 	Стал по стойке «смирно» заморенный связист с заячьей губой. Стол с 
 	телефоном, зеленые ящики с тумблерами и стрелками, наушники. 
 	Конвоир встал в дверях, Артема пинком пригласили к аппарату. Но до 
 	этого Глеб Иваныч снял телефонную трубку, попиликал кнопками. 
 	- Алло. Это Свинолуп. Да, Свинолуп. Мне Анциферова. 
 	Артем поплыл. Часы-­‐близнецы наложились на дурацкую и нечастую 
 	фамилию. Не могло быть такого совпадения. Совпадения – не могло. 
 	Тот был Борис Иванович. Этот – Глеб. Отчество одно. Похожи между собой 
 	они были мало. А все равно поверилось сразу, хоть и фантастика. 
 	- Да, товарищ полковник. Тут деятель у меня сознался. Говорит, Рейх 
 	собирается Театральную брать. Сейчас прямо. 
 	Голос. Голос Артем узнал – там, под сценой лежа, потому что голос у 
 	братьев был один на двоих. Слова они этим голосом произносили разные, и 
 	разные из них собирали предложения; и разные у них были мундиры, и часы у 
 	них в разных временах остановились. А голос все равно был один. 
 	Глеб был, наверное, старшим. Казался старшим. А у Бориса, значит, служба 
 	быстрей шла. Как с ними это случилось, подумал Артем зачем-­‐то. Вместо того, 
 	чтобы подумать, не лопнет ли белая нитка, по которой он собрался над 
 	пропастью идти. Как у них, у двух братьев, случилось оказаться в одном 
 	звании по разные линии фронта? Знают они друг о друге? Должны. Не могут 
 	не знать. Воюют? Ненавидят друг друга? Пытаются умертвить? Играют? Что? 
 	- Даете добро? Есть. И как раз успеете тогда подкрепление нам… Да. 
 	Согласен. Не мы это начали. И я тоже не вижу другого… Есть. Принято. 
 	Артем ждал тихо, больше даже не думал, чтобы шумом мысли не спугнуть 
 	севшую ему на плечо волшебную жар-­‐птицу, удачу. Один шанс был на тысячу. 
 	- Частота какая? 
 	Криворотый связист сел к радио; Артем выдал ему частоту. Пошли 
 	шерстить эфир. Наушники Артему водрузили на голову косо: один ухо 
 	прикрывает, другой к людям развернут. 
 	- Антенны вы наверх вывели? – спросил он. – Как отсюда ловится? 
 	- О своем лучше думай, – посоветовал ему Свинолуп. – О нашем. 
 	- А вы… Вам никогда не удавалось… Другие города услышать? 
 	Связист, будто это его спрашивали, покачал головой. 
 	- Нет никаких других городов, пацан, – сказал майор. – Забудь. 
 	- Но люди же приходят… Были ведь люди из других городов? Приходили 
 	в метро. 
 	- Враки. 
 	- А их устраняли. Ваши же. 
 	- Тоже враки. 
 	- И тех, кто об этом болтал… 
 	Глеб Иванович сощурился. Постучал стволом по железному ящику. 
 	- Не хера потому что вранье пересказывать! Сидим тут и сидим! Душу 
 	баламутить зачем людям? Пускай мечтают, о чем сказано мечтать. О 
 	том, что победим Ганзу, всех буржуев поставим к стенке и тогда будет в 
 	метро коммунизм. И грибов всем полная норма. Тут будет хорошо. 
 	Здесь. У нас. Родину любить нужно, понял? Где родился, там и 
 	пригодился. 
 	- Я наверху родился. 
 	- А сдохнешь снизу! 
 	Свинолуп хлопнул его по плечу и гоготнул. Это была первая его шутка. 
 	Из эфирной каши высунулся голос. Майор кивнул Артему, подвел дуло к 
 	его голове, поощряя, наставляя. 
 	- Дитмар. 
 	- Это сталкер. 
 	- О! Сталкер. Ну как? 
 	- Ландыши распустились. 
 	- Значит, весна. 
 	Ствол влез Артему в свободное ухо, холодный, железный. Прямо в слуховое 
 	отверстие. Волновался, хотел понять, не обманывают ли. 
 	- А мне больше зима нравилась. 
 	- Ну иди, прячься. 
 	Пытался скоситься на Свинолупа – но револьвер не пустил. Надо бы было 
 	считать, но не получалось. Ствол, оцарапав, втиснулся в дырку; заткнул ухо. 
 	- Что за херня? – через дуло в мозг проскрежетал ему майор. 
 	- Отзываем операцию, – сказал Артем. – Дитмар, отзываем… 
 	И тут – за один миг. 
 	Грохнуло!!! 
 	Подскочило все, потолок распался, ввалилась пылюга, повисла в воздухе, 
 	мигнул и исчез свет, все ослепло, оглохло. 
 	Артем один этого ждал. Только этого и ждал он. 
 	Нырнул вбок, скованными руками рванул за ствол и выдернул из 
 	ослабивших хватку толстых пальцев, отскочил вбок. 
 	Проморгался свет. 
 	Конвоир валялся на полу, придавленный бетоном. Свинолуп, посеченный 
 	каменной крошкой, кровоточа, шарил вокруг. Связист так и сидел, не 
 	соображая, над своей аппаратурой. 
 	Крики пробились через вату… Топот. 
 	Свинолуп наконец увидел Артема. 
 	- Руки! Руки!!! 
 	Майор поднял их лениво. Глаза у него бегали. Искал уже, как подобраться к 
 	нему половчей. 
 	- Встал! На выход! Живо! Ну?! 
 	Наган сидел в руке неудобно, нехорошо, как чужой. 
 	- Это чего такое было? – спросил у него Свинолуп, еле шевелясь. 
 	Назло, скотина. 
 	Артем потянул крючок: туго пошло. Курок отстал, замахнулся. 
 	- Встал!!! Па-­‐шшол!!! 
 	- Это где рвануло? 
 	Дожал: громыхнуло еще раз, но уже не так больно, как в камере, когда 
 	Умбаха убивали. Уши забились уже. Свинолуп взялся левой рукой за пятно на 
 	правом плече. Наконец послушался, встал. Перешагнул через конвоира, 
 	выглянул в коридор. 
 	Там колупался еще один тюремщик пришибленный, дернулся было со 
 	своим автоматом, Артем наугад выстрелил ему куда-­‐то в живот, пнул автомат 
 	в сторону. 
 	- Ключи у кого?! Ключи от камер у кого?! 
 	- У меня есть. 
 	- Открывай! Открывай всех! Где тут этот… Который про выживших врал? 
 	Зуев! Где он?! 
 	- Его нет. Услали на Лубянку. Запрос на него пришел. Нет его! 
 	- Иди сюда. Сюда. Где моя камера? Это? Открывай! 
 	Майор повозился с беззвучными ключами, отпер. Накрашенная Юлька и 
 	угрюмый харкун были живы-­‐здоровы. 
 	- Выходите! Бежим отсюда! 
 	Свинолуп скривил рожу. 
 	- Куда это еще? – спросил Андрюша. 
 	- Куда?! На свободу отсюда! 
 	- Да никуда они с тобой не побегут, – сказал Свинолуп. 
 	- С Линии! Я вас вытащу отсюда! 
 	Юлька молчала. Мужик похлопал припорошенными глазами. Соображал 
 	что-­‐то и воздуху набирал. А потом – не закричал даже, а заорал. 
 	- Отвали, мурло! Мурло, провокатор! Отвали! Мы никуда не пойдем! Мы 
 	тут живем! Тут! 
 	- Усек? – спросил Свинолуп, ухмыляясь. – Вот к Родине-­‐то любовь. 
 	- Да вас к стенке поставят тут! Он и поставит! Этот же! Свинолуп! 
 	- Иди на хер! Сядь, Юлька, что вскочила, как дура?! 
 	- Правильно, – сказал Свинолуп. – Вот все правильно. А ты, сосунок… 
 	Артем озверел. 
 	- В камеру зашел! Зашел! Они тебя боятся! Ключи сюда! Бросай! Он 
 	никуда не денется отсюда, ясно? Все, вот он! Пойдем! Как тебя? Андрей. 
 	Я вас вытащу отсюда! Вытащу, ну? Быстрее! Времени нет! 
 	- Мы не пойдем, – отказалась вслед за мужем Юлька. 
 	- Дурак ты, Федор! – засмеялся Свинолуп. – Утырок зеленый… Это же 
 	кролики! Смирные! Куда они побегут?! 
 	- Какие еще кролики?! 
 	- Смирные! На, смотри! 
 	Свинолуп задрал Юльке платье, сдернул с нее колготки штопаные вместе с 
 	трусами, показал рыжий пух. Та только спрятала рот в ладони. 
 	- Ну?! – крикнул он в Андрюшу. – Ну?! Что стоишь?! 
 	И ручищей своей сжал Юлькину дряблую задницу. В промежность ей сунул 
 	пятерню, взялся там. 
 	- Что?! Стоишь?! 
 	Андрюша лупился в пол. 
 	- Говно! – Свинолуп дал ему пощечину левой – и свалил его этой одной 
 	пощечиной на пол. – Иди, говно! Беги! Хватай жену свою драную и беги! 
 	А?! 
 	Андрюша отполз к скамейке, сел, взялся за щеку. 
 	Юлька тихо выла. Тушь текла. 
 	- Никто за тобой не пойдет! 
 	- Врешь, паскуда. Врешь! 
 	Кто-­‐то бежал по коридору, бухал сапогами. Неужели подкрепление 
 	прибыло уже? Артем пальнул туда, в пыль. Там пригнулись, спрятались, или 
 	умерли по случайности. 
 	Где тут смертники были? 
 	Скакнул – нашел камеру. Дверь распахнута. Конвоя нет. Все стоят внутри. 
 	Шестеро. Две бабы и четверо мужчин. 
 	- Бегите! Бежим! За мной! Вытащу вас! 
 	Никто не верит. Никто не двинется. 
 	- Вас же расстреливать… Вас к стенке всех! Ну?! Ну?! Чего боитесь? Что 
 	теряете?! 
 	Ему даже не отвечали. 
 	Покачиваясь, двигался к нему по коридору Свинолуп. Нюхал руку. 
 	Улыбался. 
 	- Кролики. Кро-­‐олики. Эти разок попытались уже. Знают, чем кончится. 
 	- Ты паскуда. 
 	- Ты поди, все камеры открой. Давай, пацан. Освободи их. У тебя же вон – 
 	ключики, ствол. Ты хозяин же. А? 
 	- Заткнись. 
 	Свинолуп подошел вплотную – грязный, жуткий, кряжистый – и Артем 
 	сделал шаг от него, и еще один. 
 	- Никто за тобой не пойдет. Свобода, блядь. Герой, блядь, освободитель. 
 	- Он вас на расстрел вел! – крикнул Артем приговоренным. – Уже! Сейчас! 
 	- А теперь простят, может? – пробубнил кто-­‐то. – Ведь мы вот, мы никуда. 
 	- Может! – поддержал Свинолуп. – Все может! Понял, ты, говно?! Ты 
 	понял?! Ты все понял?! 
 	Артем выстрелил ему в грудь, в середину выстрелил этого человека, и 
 	пулька увязла в нем, и он отшатнулся, и опять засмеялся. Тогда Артем 
 	выдавил ему еще одну пулю из чужого, неверного револьвера – в живот. Не 
 	мог выстрелить ему в лицо, в глаза не мог посмотреть Свинолупу. В его 
 	уверенные, наглые, хозяйские глаза. 
 	Тот все же упал нехотя. 
 	- Ну?! – повторил Артем смертникам. – Все! С ним все! Пошли! 
 	- С этим-­‐то все. Другие есть, – пробубнили ему. – Куда бежать-­‐то тут? 
 	Некуда. 
 	Сверху кричали, лаяли командами. Сейчас спустятся. 
 	- Ну и оставайтесь! Вы! – заорал им Артем. – Ну и дохните тут! Хотите 
 	дохнуть – дохните! Как говно! 
 	Он сунул наган стволом в штаны, подобрал у подстреленного конвоира 
 	автомат, поискал ключики от наручников, но снять не успел – уже бежали 
 	навстречу. Полоснул из автомата, пробрался через коридор целым, 
 	вскарабкался по лестнице, выскочил в зал. 
 	Там был дым, грязь, сутолока. 
 	
 	Оркестр продолжал греметь и веселить, как на «Титанике». 
 	Мина рванула там, где Артем ее установил – в нижнем конце эскалатора, с 
 	обратной стороны заслонки, ровно над камерами. Но не завалило – наоборот, 
 	вырвало ворота, как он и надеялся. 
 	Хорошо, станция неглубокая, сигнал пробился. Хорошо, Дитмар не 
 	доверился наемнику: мину вручил не с таймером, а радиоуправляемую. 
 	Добрался до пролома, отпихнул копошащихся, белых от пыли спасателей – 
 	и рванул по ступеням вверх. 
 	Кроме него, эта мысль тут никому в голову не пришла. 

 	ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ 
 	
 	vk.com/metro2035 
 	metro2035.ru